\

— Второй и, как мне представляется, на данный момент самый оптимальный вариант — это лишить вас самого, ваше высочество, возможности убивать и посылать на смерть.

— И как, интересно? — прищурился Дипольд. — Отрубить руку, держащую меч, и вырвать язык, отдающий приказы в бою? Или, быть может, остаток своих дней мне предстоит провести в темнице?

Инквизитор и император переглянулись. На этот раз наконец заговорил император. По-отечески ласково и назидательно:

— Дорогой мой сын, в том, о чем ты говоришь, не будет никакой нужды, если, изведав вкус горькой правды, ты сам в полной мере осознаешь свое положение и найдешь в себе силы не идти более на поводу у своих страстей и тайных помыслов Лебиуса. Если вложишь меч в ножны, если замкнешь уста и скрепишь свое горячее сердце. Если добровольно откажешься от воинской славы, безоглядная погоня за которой привела тебя в логово оберландского змея.

Дипольд поднял бровь. Если — сам? Интересный поворот… Неужели Карл Осторожный готов настолько ему довериться?"

"— К тому же буду с тобой откровенен, любимый мой сын, — продолжал отец, — мне бы не хотелось, чтобы по империи поползли слухи о кайзере, заточившем в темницу непокорного кронпринца. О твоем возвращении уже знают многие, а все прочие узнают в самое ближайшее время. И у моих подданных, а хуже того — у выборщиков-курфюрстов, может возникнуть вполне закономерный вопрос: если кайзер и кронпринц находятся в ссоре друг с другом, то как они смогут сообща вести войну с Чернокнижником? Войскам сейчас, как никогда, нужно единение в верхах. Лишь в этом случае мы еще можем победить. И мы должны быть едины, сын. Хочешь ты этого или нет, но нам с тобой отныне надлежит стоять плечо к плечу, ехать стремя в стремя и смотреть в одну сторону.

Дипольд усмехнулся в ответ на горячую речь родителя. Вот, оказывается, в чем дело! Вот сколь хитро и прихотливо переплетается порой отцовская любовь и имперская политика!

— Ну, предположим, я проникся, — сказал он. — И что ты предлагаешь мне, отец? Какую альтернативу заточению?

Карл поморщился. Однако, тут же совладав с собой, кайзер отвечал ровно и спокойно:

— На людях мы всегда будем держаться вместе, и никто не должен замечать меж нами никакой вражды и неприязни. Ты примешь участие во всех моих походах и боевых операциях. Ты будешь присутствовать в ставках и на военных советах. Но ты не станешь отдавать приказы другим и лично вступать в битву с оберландцами.

— М-да, — скривился Дипольд. — Чувствую, мне предстоит пытка похлеще тех мук, что испытывают жертвы Лебиуса в его магиерских мастераториях. Участвовать в войне и не сражаться с врагом — тяжкое испытание.

— Ты должен выдержать его, ибо только так возможно расстроить замысел проклятого прагсбуржца, в чем бы он ни заключался.