\

 — Кто вкалывает на него. Кто приносит ему деньги. Этот город может принять тебя и таких, как ты, только в качестве треса. Он будет использовать тебя так долго, как ты сможешь протянуть. По тому назначению, на которое ты годишься. И он получит за тебя ровно столько, сколько ты стоишь. Таков этот город. Такова жизнь в этом городе.

Стольник повернулся к сержанту.

— Ухо, забирай барахло.

Сержант перекинул через плечо связки цепей, ошейников и наручников. Крякнув, взвалил на спину мешок с формой. Бережливые хэды не бросали то, что можно использовать снова. Или на худой конец — продать.

Ни Стольник, ни колизейские помогать сержанту не собирались, и Борис со злорадством подумал, что одному тащить такую тяжесть будет нелегко. Впрочем, тут недалеко. По коридорчику и до арки, из которой выпускают не всех…

— Удачных боев, — взводный окинул насмешливым взглядом бывших подчиненных, угрюмо взиравших на него из клетки. — Теперь у вас будут другие командиры. Теперь они будут называться как и положено — хозяевами. Советую выполнять их приказы.

— Бывайте, салаги! — прощальная речь Уха была короче.

Хэдхантеры удалились. Вокруг клеток засуетились охранники в черной форме.

— Поехали, — скомандовал апельсиновый. — Первая клетка в бокс три-пять-А. Вторая — в три-семь-С. Третья — в восемь-пять-девять-Г.

Кар-тягач, тихонько заурчав, тронулся с места.

Клетки на резиновых колесах неторопливо и мягко покатились по ровному полу. Не сравнить с той тряской, что была в рейде. Однако сейчас от такого мягкого хода делалось не по себе. Словно в катафалке едешь в последний путь. На собственных похоронах. Борис предпочел бы находиться в БТР, на полной скорости несущемся по бездорожью буферки.

Колизейские с шокерами наготове шагали рядом — по обе стороны от клеток-вагончиков, превратившихся в один трес-транспорт.

Борис услышал знакомый смешок. Чернявая! Девчонка стояла в соседней клетке, держась за толстые изогнутые прутья. Ну да, и дикие, и хуторяне тоже ведь давно очухались. И те и другие глумливо ухмылялись незадачливым охотникам.

Борис стиснул зубы. Все мы теперь в одной тресовозке. Кажется, где-то это уже было… Он, кажется, уже обдумывал как-то похожую мысль. Но не применительно к себе. А теперь вот и сам оказался… Да, все они теперь были в одной тресовозке. Но за разными решетками.

Чернявая нагло пялилась на Бориса и тихонько хихикала ему в лицо.

— Ну что, пятнистый? Как оно, в шкуре треса, а?

— Заткнись! — Он почувствовал, что закипает.

— Чего так злимся-то, — сложила она губки бантиком. — Не нравится, что ли?

— Заткнись, говорю! — Борис едва сдерживался. И так хреново, а тут еще эта…

— Фу-ты ну-ты, какие мы сердитые, — продолжала откровенно издеваться она.