\

Других туда попросту не пускали. Зачем плодить конкуренцию? Если и имелись исключения, то они лишь подтверждали правило. Успех зависел не от таланта, а от точки старта. А равные шансы, особенно в нашей стране, — это лапша, накрученная на развесистые уши.

Гладиатор отвернулся. Уставился остекленевшими глазами в запертую дверь камеры. Задумался о чем-то своем.

— Георгий, кем ты был раньше? — спросил Борис. — До кризисов?

— Свободным… — невесело усмехнулся он. — Свободным рабом. Как и все прочие. Почти все. Теперь вот стал рабом несвободным. Но скоро кончится и это.

Глава 34

На следующий день камера опустела. Клетки-прицепы увезли добрую половину узников. В вывезенной партии оказались все сослуживцы Бориса, кроме Щербы.

— Куда это их? — спросил Борис у Георгия. — В другую камеру?

Рыжий гладиатор покачал головой.

— Слышишь шум?

В самом деле… Борис тоже обратил внимание на непонятный гул. Странный звук, похожий на усиливающийся прибой, казалось, шел отовсюду. Звук нарастал, становился все отчетливее, громче.

— Над нами — трибуны. — Георгий указал взглядом на потолок.

— Так значит…

— Их повезли на арену, — кивнул рыжий. — Скоро начнутся бои.

И бои начались. Хотя они и не могли ничего видеть из своего узилища, это стало понятно сразу.

Сначала загромыхала музыка, усиленная мощными динамиками. Впрочем, однообразный, накручивающий нервы и бьющий по ушам «бум-бум-бум!» трудно было назвать музыкой. Глухие удары басов и барабанов разогревали публику, готовили ее к чему-то.

Ага, подготовили…

Наверху словно взорвалась многотонная бомба. Потом — взорвалось опять. И — снова.

Рев беснующегося колизея был хорошо слышен в их камере, расположенной на нижнем ярусе. Звуковые волны накатывали раз за разом. Рокот тысяч, десятков тысяч человеческих глоток пробивался сквозь толстые стены и массивную стальную дверь. Непостижимо было, как люди вообще могут так кричать.

Продолжалось все на удивление долго. Потом громовые раскаты начали стихать. Гулкое эхо, носившееся по пустым коридорам под трибунами, утрачивало былую силу."

"Некоторое время возбужденный колизей еще гудел, словно растревоженный гигантский улей. Но и этот остаточный гул постепенно рассеивался. Публика, насытившаяся кровавым зрелищем, расходилась.

Потом стало совсем тихо.

Борис, прильнув к смотровому окошку двери, видел, как электрокар с цепным тресом за рулем потянул в соседний коридор колизейскую клетку. За решеткой прицепа вповалку лежали окровавленные тела. Мертвые. Знакомые и незнакомые.

Клетка поравнялась с камерой. Взгляд Бориса выцепил чью-то голову, прижатую к железным прутьям.

Болтающееся на клочке кожи ухо. Вытекший глаз. Разбитое в кровавую кашу лицо. Борис так и не смог определить — чье.