\

У каждого – простенькая уздечка, пропущенная сквозь проткнутые губы. Толстый кожаный повод. Что-то вроде седла на трех широких подпругах, с которого свисали человеческие скальпы.

Наверху, в невообразимой выси, за горбом-бруствером из жира, толстенной шкуры и плотной шерсти восседали всадники. Посадка, кстати, не та, что была у перьеносцев во время битвы. Сейчас наездники не пригибались и не прятались за горбами, а сидели прямо, гордо вскинув головы. Будто старались дотянуться подбородками до луны. Перья на открытых шлемах, легкая броня (видимо, главной защитой в бою был все-таки горб рогатого скакуна). Раскрашенные лица.

У одного лук и стрелы в притороченных слева пластиковых чехле-налучье и колчане. Справа два маленьких топорика с перьями на обушках."

"У другого – ишь ты, Стрелец, не хухры-мухры! – револьверная кобура на поясе и копье в руке. Под листовидным копейным наконечником – опять-таки пучок перьев. «И чего они, интересно, в эти перья такие влюбленные?» – подумал Виктор.

Быконь лучника заинтересовался Костоправом. Ткнулся в лекаря огромным волосатым носом, обнюхал. Чмокнул в шею влажными толстыми губищами.

«Только бы не лизнул! – ужаснулся Виктор. – Всю маскировку с рожи сослюнявит!»

Не лизнул: Костоправ вовремя отстранился. Лекарь был бледен и глупо, явно через силу, улыбался. Виктор хорошо знал, какая буря эмоций и шквал невысказанных крепких словечек кроется за этой вымученной улыбочкой. Даже думать не хотелось о том, чего стоит сейчас лекарю сдерживать себя. Однако Костоправ держался. Пока.

Всадник с револьвером что-то спросил. Кошкодер ответил. Вроде бы ничего страшного пока не происходило. Разве что…

Быконь, проявлявший нездоровый интерес к Костоправу, вновь потянулся к лекарю. Лучник засмеялся. Костоправ попытался оттолкнуть зверюгу топором с кристаллом.

Зверюга не отталкивалась.

Кошкодер, не прекращая разговора, вытащил из ножен меч. Виктор напрягся. Нет, пока все нормально: капитан обнажил оружие медленно, не спеша. Похоже, просто показывает американцу оружие. Типа, хвастается «трофеем». Но Виктора все больше тревожили нежные чувства заокеанского быконя. Быконьки, вернее: приглядевшись, можно было понять, что любовью к лекарю воспылала рогатая самка. Она так и лезла целоваться, норовя слизнуть шершавым языком с лица Костоправа его немудреную маскировку из грязи и запекшейся крови. Любят кровь эти скотиняки, что ли? Если всадник с револьвером держал свой повод натянутым, то лучник дал зверю волю и откровенно потешался над Костоправом.

А лекарь, между прочим, вот-вот сорвется.

– У-тю-тю, – хмуро пробормотал Костоправ таким тоном, которым обычно принято посылать далеко и надолго или желать мучительной смерти.