Четвертый брак черной вдовы

 — Он страшный человек, Кэт. Он — убийца. Ты сделала доброе дело, когда спасла его от виселицы, хотя он и не заслужил такой милости, а теперь прогони его. Пусть уходит! Я не могу ни есть, ни спать, зная, что он находится под одной крышей с тобой. Вспомни, как он обошелся с бедняжкой Чечилией!

— Ну, наверняка нам ничего не известно, мы не знаем, что там произошло, одни лишь слухи, — попыталась успокоить ее Катарина.

— Слухи?! Он сам сказал, что убил ее.

На это возразить Катарине было нечего, и она только лишь попросила:

— Говори тише, мой муж сейчас придет.

— Твой муж? Ты и правда считаешь его своим мужем? А как же Тадео? Ты разбила ему сердце!.. Он столько времени жил надеждой, а ты…

— Лусия!

— Он боялся подойти к тебе, боялся посмотреть, только вздыхал издалека — ведь ты была женой его друга, а потом вдовой, он считал, что не имеет права говорить тебе о своих чувствах! Не перебивай! — воскликнула она, когда Катарина хотела говорить. — Он такой деликатный, так уважительно к тебе относится, а этот этот мужлан!.. у него даже не хватает такта танцевать с тобой прилично! И ты во всем ему потакаешь, все ему прощаешь! Неужели тебе не противно? Неужели, он тебе не противен?!.

— Что вы такие шумные с утра, доньи? — сказал Хоэль, входя в гостиную.

Он потягивался, довольно щурясь, и Катарина понадеялась, что ее муж ничего не услышал. Лусия, конечно же, замолчала, но даже не ответила на пожелание доброго утра. Усевшись за стол рядом с Катариной, Хоэль подождал, пока ему предложат кофе, и придвинул тарелку с жаренными кровяными колбасками.

Колбаски были нежными — так и таяли во рту, но у Катарины совершенно пропал аппетит.

— Она просто богиня, — нахваливал он новую кухарку. — Вы согласны со мной, дамы?

Дамы ответили ему дружным молчанием. К счастью, Эбрурио принес утреннюю корреспонденцию, и Катарина занялась письмами, перебирая их одно за другим и одновременно рассеянно подбирая с тарелки золотистые палочки печенья — тонкого, с мизинный пальчик, хрустящего, пахнущего корицей и медом.

Хоть и не сказав ни слова, мысленно она согласилась с Хоэлем — новая кухарка была настоящей богиней. Ее ахобланко — белый холодный суп из молотого миндаля и белого хлеба, оказался не супом, а произведением искусства. А тончайшие ломтики жареного молока, поданные между обедом и ужином, никто кроме Катарины не успел попробовать, потому что она не удержалась и съела все до последнего кусочка, и до сих пор умалчивала об этом преступлении.

Одно из писем заинтересовало ее больше остальных.