Одиссей покидает Итаку. Книги 14-21

Большей подлости по отношению к нему Сеть, или Держатели, или сам он (такое не исключалось) не могли придумать. Сцена жуткой или, что еще хуже, немыслимо жалкой смерти в больнице присутствовала в нем теперь постоянно. Казалось бы - ну и что такого? Разве победительный юноша двадцати трех лет от роду, если не дурак, не думает о реальном конце?

Как правило - нет. Возраст для того и существует, чтобы в каждой поре мыслить соответственно. В двадцать думаешь, что ты и твой отец, дед, их друзья и прочие окружающие живут каждый в своем времени и возрасте. Им - пятьдесят, шестьдесят, и по-другому быть не может. А тебе - двадцать. Когда-нибудь, по прошествии бесконечных дней, станет двадцать один. Но это так далеко…

Здесь играла несколько другая схема психического воздействия. В тридцать, в сорок, пусть в пятьдесят ты еще волен вообразить, что падешь в бою, от мгновенного инфаркта, на собственной яхте взорвешься на болтающейся по морям японской или американской мине. Но если тебе скажут и покажут, конкретно и окончательно, - будет именно так, в этот самый день указанного года, - вот тут гайки отдадутся у самого в себе уверенного человека.

– Так вот вам, господа! - Шульгин едва не изобразил руками известный жест. Но удержался. Это тоже будет выходом за пределы тайны.

Пускай Игорь пока тешится близостью действительно крайне привлекательной девушки, по всем параметрам соблазнительной, и внешностью, и династическим положением. Чем кончится - посмотрим.

А разве нельзя подумать, что и данный момент, удивительно точно нарисованный, нынешнее настроение, этот дождик, винтовка поперек седельной луки - именно то, что в последние свои минуты вообразил тот жалкий, отвратительный (так Шульгин неожиданно начал думать) двойник? Ну, невозможно жить, отождествляя себя - с тем!

«Да можно, можно», - подсказал внезапно мерзкий по тону внутренний голос.

«Кто бы спорил, - ответил, озлобляясь, Шульгин. - Только и этому мороку мы не поддадимся».

Они долго шли по проложенным внутри монастырских стен коридорам. Низким, сводчатым, еле-еле освещенным подвешенными на крючках керосиновыми лампами. Уныло, конечно, зато чувство личной безопасности нарастало буквально с каждым шагом. Попробуй меня здесь достань, кто бы ты ни был! Классно это придумано, монастыри то есть. Правда, европейские, бенедиктинские или францисканские были еще интереснее. Стояли в живописных местах, на господствующих высотах и скрещениях стратегических торговых путей. Выглядели внушительнее, интерьеры до сих пор вызывают восхищение, и монахи там занимались гораздо более интересными делами. Книги латинских мудрецов переписывали, ликеры изобретали, местных графов и баронов неторопливо к основам цивилизации и демократии подтягивали.