\

Температура в помещении была едва ли больше нуля, поэтому из его рта вырывались клубы пара. Кожа под тканью пиджака и рубашки замерзала, но ему было плевать.

Ради дочери можно и потерпеть.

Наконец, установка, ухая гидравликой и прочими приспособлениями, выкатила к пришедшему ярко-алый — цвета свежей крови — кусок хрусталя, в котором спала глубоким сном самая красивая на свете девушка. Только вот это был не хрусталь, а самый настоящий магический лёд, последнее время поддерживаемый в нужном состоянии машинами, а не пленными магами, как раньше.

Конечно, со стороны могло показаться, что она мертва, так как грудь её не вздымалась, но Стивен точно знал — она жива. И большая часть его усилий в последние пятьсот лет была направлена на то, чтобы его дочь смогла жить вне куска льда, сковавшего её перед самой смертью."

"— Вот и всё, дорогая моя Эльжбета, — проговорил он, склонившись над красным льдом и чувствуя холод вечности, обдувающий его щёки. — Совсем скоро всё это закончится. Я даже не представляю, как ты страдала всё это время, — горячая слеза капнула из глаза Стивена, который сейчас был лишь Штефаном — безутешным отцом смертельно больной Эльжбеты, и оставила лунку на идеальной поверхности льда. — Но я очень близок к созданию лекарства для тебя. Мы наконец-то нашли носителя легендарных зеркал, которые смогут защитить тебя и твой источник.

Он с умилением смотрел на родные черты, которые за последние пять сотен лет ни капли не изменились. Впрочем, как и у него. Он признавал, что в последние месяцы редко бывал тут, но это всё потому, что он готовил то, что, наконец, спасёт его самого родного человека. Пытаться вылечить её он начал ещё при жизни Антонио Сан-Донато. К сожалению, тогда он просто не знал, что для полноценной жизни его дочери нужны эфирные зеркала, единственным обладателем которых был как раз глава рода Сан-Донато.

— Мы уже смогли создать прототип эфирного сердца, — похвалился он дочери. — Правда! — как будто она выразила недоверие. — И это за пределами живого мага, представляешь? Оно, правда, пока очень большое. Почти, как наш замок, помнишь? Кшиштоф уже начал работу над компактным сердцем, специально для тебя, моя душа. Он такой забавный этот учёный, надеюсь, он тебе понравится.

Ещё одна слезинка упала, выплавив в кроваво-красном куске льда крохотную лунку.

— И мы вырвем этого хищника, что пожирал тебя, из твоей груди, и вставим новое эфирное сердце. Ты снова сможешь жить. И танцевать. Помнишь, как ты танцевала под луной? Я помню. Твои тонкие ручки и ножки отбрасывали тени на тёмный камень замка, освещённый ночным светилом. А ты кружилась, не зная устали. А помнишь, ты потом подбегала ко мне и спрашивала, понравилось ли мне? А я был вечно занят и бубнил что-то про то, как мне нужно работать.