Песнь об Ахилле (ЛП)

Я же был занят тем, что оправлял складки его платья, стараясь уложить их как можно изящнее, и завязывал шнурки на его одеянии — для меня уже стало почти привычным видеть его в женском одеянии. Когда мы с этим закончили, Ахилл потянулся поцеловать меня. Губы его были мягки и нежны, это меня завело. Он поймал выражение моих глаз и улыбнулся. «Позже», — пообещал он, потом повернулся и двинулся по тропинке к дворцу. Ему предстояло пройти на женскую половину и там, среди тканья и платьев, дождаться отбытия посланников.

Головная боль вдруг проявилась тонкими трещинками, замелькавшими перед моими глазами.

Я отправился в свою спальню, прохладную и затемненную, где ставни препятствовали лучам полуденного солнца, и лег спать.

Разбудил меня стук. Слуга, должно быть, от Ликомеда. — Войдите, — не открывая глаз, я отозвался я.

— Поздно, я уже вошел, — ответили мне. Тон был насмешливым и сухим. Я открыл глаза и сел на ложе. В проеме открытой двери стоял человек. Был он крепок и мускулист, с коротко подстриженной бородкой ученого, темно-каштановой с рыжинкой. Он улыбнулся мне, и я увидел в этой улыбке тысячи других. Улыбаться было для него привычным, легким и обыденным делом.

Что-то знакомое мелькнуло в этой улыбке.

— Прошу прощения за беспокойство, — голос у него был приятным, хорошо поставленным.

— Не стоит, право, — осторожно ответил я.

— Я желал бы переговорить с тобой. Не возражаешь, если я присяду? — жестом широкой ладони он указал на стул. Просьба была вежливой, и несмотря на чувство неловкости, у меня не было причин отказать ему.

Я кивнул, и он пододвинул к себе стул. Руки у него были загрубевшими и мозолистыми, такими бы плуг держать, однако манеры его выдавали человека не простого рода.

Стараясь потянуть время, я встал и подошел открыть ставни, надеясь хоть так стряхнуть с себя сонливость и обрести ясность ума. Я не мог представить, зачем кому-либо могло потребоваться говорить со мной. Вот разве что он явился, чтобы требовать от меня исполнения клятвы. Я обернулся к нему.

Он рассмеялся. — Хороший вопрос. Я, разумеется, был непростительно груб, врываясь вот так в твой покой. Я один из военачальников великого царя Агамемнона. Езжу с острова на остров и беседую с многообещающими молодыми людьми вроде тебя, — он чуть заметно склонил голову в мой адрес, — о том, чтобы присоединиться к войску, что отправляется против Трои.

Ты слышал о войне?

— Да, я об этом слышал.

— Хорошо, — он усмехнулся и вытянул ноги перед собой. Свет вечернего солнца упал на его ногу, и я увидел ярко-розовый шрам на загорелой коже его правой голени, от подъема до колена. Розовый шрам. Внутри у меня все оборвалось, словно я сорвался с самой высокой из скал Скироса, и меня не ждало ничего, кроме долгого падения в море.