Родовое проклятье

На лестнице им встретился сторож, который, выслушав короткий рассказ Софьи, поскреб лысую голову и авторитетно заявил:

– Чаев с труппой, барышня, ишшо месяц назад в Казань укативши, там им ангажемент на весь год предложен, уж такое удачное предложение, что и не передать! А вы что до него имеете? У нас теперь другая труппа подвизается, Аркадия Гольденберга, большим успехом у купечества пользуется!

Софья молча прислонилась к стене и закрыла глаза. Несколько минут стояла неподвижно, запрокинув голову, чтобы сдержать подступившие слезы.

Затем медленно повернулась и, как сомнамбула, пошла к выходу из театра, машинально сжимая в руке ненужное теперь письмо Черменского. Денег на то, чтобы ехать в Казань, у нее не было; не на что было даже поужинать сегодня вечером.

Встревоженная Марфа догнала ее уже на ступеньках.

– Софья Николаевна! Вы куда это зашагали?! Даром мы с вами, что ли, мучились и на платье тратились?! Пойдемте, пойдемте скорей к этому Гольденбергу, он, слава богу, в театре сейчас, только сейчас липитиция закончилась!

– Марфа, ради бога, что я ему скажу…

– Да то же, что и Чаеву тому неуловленному говорить собрались! Попытка-то не пытка, хуже уже не будет, идемте, пока он не сбежал куда, человек-то занятой!

Сопротивляться было бессмысленно: Марфа буквально насильно, не слушая слабых протестов, за руку дотащила свою барышню до указанной сторожем обшарпанной, когда-то крашенной желтой краской двери в конце коридора и лично постучала в нее.

– Да, войдите, войдите, отперто! – послышался недовольный голос. Марфа решительно пнула дверь и, наспех перекрестив, втолкнула в комнату Софью.

Когда Софья вошла, через пыльное окно в кабинет антрепренера неожиданно ворвалось пробившееся сквозь тучи солнце. Пронзительные лучи, ударившие прямо в лицо, на миг ослепили Софью, и лишь через минуту, когда глаза привыкли к яркому свету, она смогла разглядеть тесную, длинную, похожую на пенал комнату, заваленную разнообразным хламом.

У двери лежали, сваленные, как дрова, средневековые мечи и алебарды. В углу стояла позолоченная статуя какого-то античного бога, рядом хмуро взирал на нее восточный идол. Что-то, напоминавшее по очертаниям диван, было завалено пыльной бархатной тканью, натянутой на обручи наподобие кринолина, рядом на полу стояла ваза с неправдоподобно огромными фруктами, и валялись обломки царского трона, обтянутого парчой.