Все, что мы когда-то любили

Кости на бульон, мякоть на шашлык, отдельно на котлеты, отдельно на жаркое. Здесь же ощипывали курей и травы разбирали и перевязывали в пучки – укроп, кинзу, сельдерей, петрушку. Свекровь, царство небесное, в лечебных тоже хорошо разбиралась. Душицу, чабрец, зверобой, черную бузину, бадан и толокнянку перебирали и тоже сушили, а к зиме в полотняные мешочки или в банки складывали. Тесто здесь ставили на хачапури и пирожки, а потом и раскатывали. Детей здесь купали! – оживляясь, вспоминала Тамрико. – Ванночку ставили и купали! А что, удобно. Короче, не стол, а вся жизнь! Тут и гроб стоял со свекровью.

– Гроб? – удивился Журавлев. – А разве так… можно?"

"– А чего нельзя? – Тамрико пожала плечами. – Гроб ведь, не чан с дерьмом. Ну подстелили, конечно, простыню, одеяло старое. И поставили маму. За этим столом она ведь всю жизнь, понимаешь? Всю жизнь здесь проработала, здесь же всегда с соседками кофе пила, здесь же болтали, плакали, сплетничали.

– Ты любила ее, – поинтересовался Журавлев, – свою свекровь?

Тамрико удивилась:

– Конечно, любила! Как не любить? Невредная она была, меня жалела. Как мой дурак выпьет, она его в сарай гнала.

У меня не получалось, а у нее получалось! Как даст граблями или лопатой! – Тамрико засмеялась. – Я, здоровая кобыла, не могла, а ее, маленькую, худенькую, все боялись, и муж, свекор. И Ванька, Вано, старший брат моего мужа, и мой дурак Жорка. А я не боялась. Я ее жалела – такое горе пережила, дочку похоронила. Нет, она ко мне хорошо относилась. Все Тама, Тама, – вздыхая, вспоминала Тамара, – жизни учила. И всему остальному. Сыну на меня не наговаривала. Детей моих обожала и помогала растить. Жорку ругала Все говорила: как тебе с Тамой повезло, а ты не ценишь! Умная была женщина.  – Вспоминая, Тамрико задумалась. – Свекор мой, дядя Иракли, тот еще был ходок. По молодости шлялся, ну чистый котяра. Она все знала и молчала – куда деваться? Во-первых, трое детей, тогда еще Мананочка была жива. А, во‐вторых, позор. Развод – это позор, Игорек! Это не то что сейчас: свелись – развелись, никто и не заметил. А тогда, да в селе! Вот она и молчала. А однажды к ней заявилась девица. Из поселка приехала. Беременная я, говорит, от вашего мужа.

А моя? Вместо того чтобы гнать ее со двора, запела: «Ой, милая! Да ты проходи, проходи! Ты ж мне небесами послана! Ты же спасение мое!»

Девица, конечно, в шоке.

Ну, думает, повезло: жена-то у моего чокнутая, значит, Иракли быстрее сбежит.

А мама усаживает ее за стол, кофе несет, сладости и продолжает: «Спасительница ты моя! Как хорошо, что пришла! Прямо Господь тебя мне послал, дорогая!» В общем, чуть ли не в губы ее целует. А та вся прям съежилась, сморщилась, перепуганная сидит, а ведь зашла смелая, грудью калитку открыла.