Пиранья

И грузовик будет, и столкновение, и разбитый «Рено», а мы с вами и в самом деле, когда дело сладится, отправимся в клинику, врач — свой человек… Вот так обстоят дела. Вы профессионал и прекрасно понимаете, что с вами будет в случае отказа…"

"Мазур, насколько мог спокойнее, спросил:

— Интересно, а если я вам все навру, и вы провалите дело?

Это не могло служить никакой подсказкой противнику: все же сволочь Флорисьен — хороший профессионал, должен был предусмотреть и такой вариант развития событий…

— Все предусмотрено, — словно прочитавшего мысли, сказал Флорисьен. — Группа отправится в Лунный дворец, едва я получу от вас все сведения.

Если вы что наврете, и они провалятся, для вас наступят самые скверные времена жизни. Времени достаточно. Ну, вы будете говорить или гордо молчать?

— Я, пожалуй, выберу второе, — сказал Мазур.

Флорисьен пожал плечами:

— Ну, в таком случае…

Он достал из кармана белого пиджака большой недозрелый банан, хирургические ножницы из матовой стали, ловко срезал верхушку кожуры, обнажив кончик мякоти. Показал фрукт Мазуру:

— С чем это у вас ассоциируется? — и бросил взгляд туда, где рубашка Мазура ничего не прикрывала.

 — Вижу, поняли. С мужской гордостью. Теперь следите внимательно…

Сделав горизонтальный разрез, он снял колечко зеленой кожуры шириной не более чем в палец. И еще одно. И еще. Произнес словно бы с некоторой скукой:

— Именно этим я для начала и займусь уже не на банане… Кляп, конечно, воткнем. Кровь по мере необходимости будем останавливать — там, в другой комнате, у меня сидит настоящий, дипломированный врач. А потом будет еще хуже… Что скажете?

Мазур молчал. Странно, но он не чувствовал ни страха, ни смертной тоски, хотя в жизни, в весьма нелегких ситуациях, что греха таить, приходилось испытать и то, и другое.

Одна безграничная досада на то, что попался так глупо и легко, что именно таким оказался его последний рейс. В голове навязчиво крутилось:

Ни боли, ни досады,

Прощаться мне не надо,

Я - вот он весь.

Да дело и не в этом,

Идём, по всем приметам,

В последний рейс.

Да уж, безусловно последний. Обидно-то как, Господи… Таня вдруг подняла ладонь:

— Нет, погодите, Флорисьен. Покиньте нас на некоторое время.

Красавчик — хотя и явно был удивлен — перечить не стал, видимо, не полагалось.

Кивнул и вышел, старательно притворив за собой дверь. С улыбкой глядя на Мазура, Таня изрекла несколько длинных фраз по-французски и по-русски — самая грязная матерщина в адрес Совдепии вообще и Мазура персонально.

— Бог ты мой, Татьяна Илларионовна… — заставил он себя улыбнуться. — Услышать такое из уст княжеской дочери, лицеистки…

— Ну и что? — безмятежно улыбнулась Таня. — Аристократы — да и аристократки — при случае ругались не хуже своих кучеров.