Дело Варнавинского маньяка

Один, лет сорока, с бородавкой на носу, с умными хитрыми глазами, протянул крепкую руку:

— Иосадоат Сергеевич меня крестили. Но можно и Проживной.

— Проживной? Не вы ли в Москве, на Каменщиках[81] удавили черкеса за то, что он на образ харкнул?

— Хм… А от кого, позвольте полюбопытствовать, вы об том слыхали?

— От Болдохи с Замоскворечья.

— Хороший человек, да больно простосерд…

— Верно говорите. Но каким манером, господин Проживной, вы оказались в этом богом забытом городишке?

— Приставлен к нему наблюдать за порядком.

— От Костромы?

— От Москвы. По указу господина Мячева.

— Самого Михаила Ильича? Серьезный мужчина. А это кто с вами?"

"Второй человек по виду был обыкновенный «утюг»: высокий, широкоплечий, с низким лбом и сосредоточенно тупым лицом.

— Да просто хороший малый. Чечуй его кличут, со мной ходит.

— Ага…

Форосков, не удостоив Чечуя даже кивком, сел за стол. В дверях появился кабатчик:

— Всех выставил и запер. Можно баять.

При этих словах «хороший малый» зашел Петру за спину и навис над ним. Проживной стер с лица улыбку и сказал:

— Отдай ему шпайку[82].

Форосков посмотрел на хозяина заведения, тот молча кивнул. Тогда сыщик медленным движением вытянул из-за пояса «смит-вессон» и передал его назад. Чечуй пошарил у Петра в карманах, изъял кастет:

— Таперя чистый.

— Ну что, господин не знаю как звать, — начал «иван» угрожающим тоном. — Колись, как вы с Лыковым Ваню Модного раскассировали.

— Лыков — это кто? — небрежно спросил Петр, развалившись на табурете.

— Сыщик это. Приехал из Питера.

— А с какого ляда ты решил, что я его знаю? За такие слова знаешь, что бывает?

— Еще пугаешь? — усмехнулся уголовный. — Сейчас поглядим, что запоешь… Плохо твое дело. Не нравится нам очень вчерашняя победа[83]. Только ты с Ванькой о чем-то засекретился, как сыщик Лыков тут же взялся его искать.

— А за что? За сожженную баню, что ли? Другим этот щенок ничем прославиться не успел. И, стало быть, за эту баню аж из Питера приехал сюда сыскарь. По его телячью душу, казнить здешних горчишников… За дурака меня держишь? Ты, Иосадоат Хренович, ври-ври, да не завирайся!

— Сам не завирайся! — начал сердиться «иван». — Что у тебя за дело было к Ваньке?

— То самое, что я Нилу Калинычу рассказывал. Зорик[84] я тут высматриваю.

— И чего?

— И того. Предложил Ваньке глаз-на-глаз. Я его папашу давлю, он входит в наследство через два месяца и маслякает мне за это десять косуль[85].

Проживной с кабатчиком переглянулись. Коммерческий потеребил бороду и пробасил:

— Ловко! Дело-то хорошее, токмо у Ваньки таперя не спросишь.

— Эй, лупоглазый, — бросил Форосков через плечо. — Я сейчас бумажку одну из кишени[86] достану, смотри там, со страху не обделайся.

Чечуй злобно заворчал.