Дело Варнавинского маньяка

Форосков, не обращая на это внимания, достал лист бумаги:

— Вот. Мы с парнем уже сговорились. Он мне и план дома нарисовал, а крестом означил кассу. Нил Калиныч, вы его руку знаете?

— Знаю, — пробурчал кабатчик. Они с «иваном» долго рассматривали план, потом Коммерческий хмуро подтвердил:

— Его, стервеца, рука. Собственного, значит, тятеньку приговорил? На него, аспида, похоже!

Обстановка в комнате сразу разрядилась.

— Поняли теперь, какого тырбана лишил меня этот щенок? Имея собственноручную его записку… Как бы он от меня отвертелся?

— Да… — пробормотал Проживной. — Светлая у вас голова, Петр Зосимович. Нам бы такое и в ум не пришло! Примите извинения.

— А он точно не сам на себя руки наложил? Может, совесть заела? Родного папашу уделать…

— Нет, не сам…

— А кто же тогда его?

— Разбираемся, — отрезал «иван».

— Ну, вы разбирайтесь, а я убытки нести не должен. И зорик менять не стану. Возьму, что аллах пошлет, и покину ваш гостеприимный город.

— Это вы что имеете в виду, Петр Зосимович? — встревожился кабатчик. — Решили все-таки старика удавить?

— Для какой надобности? От него мертвого мне теперь никакой пользы. Сынок с наследства мог отстегнуть, а теперь-то чего? В дом залезу. Как все на похороны уйдут.

Коммерческий с Проживным опять переглянулись, и на лице «ивана» появилась одобрительная улыбка:

— У вас во лбу прямо Правительствующий Сенат! Что умыслили! Все, значит, из дому, а вы в дом. Ловко!

— Ну, все-то не уйдут. Повар останется готовить поминальный обед, да с ним один-два помощника. Однако же в сравнении с обычным днем можно сказать, что особняк будет пустой. Не до сторожей станет Селиванову — единственного сына в землю кладет!

— Чечуй, верни господину Фороскову его вещи, — распорядился «иван».

— Нил Калиныч, вы обещали мне пару фреев подыскать, — напомнил Петр, рассовывая оружие по карманам. — Похороны завтра. Где ваши людишки? Дом большой, одному не справиться…

— Первый вот Чечуй. Годится он вам?

Форосков оценивающе поглядел на «утюга»:

— Парень что надо, спору нет. Главное, чтобы он сам ничего не делал, а только то, что я велю.

— У Чечуя своих мыслей не бывает, — успокоил его Проживной. — А так он очень исполнительный. Сдаю его в кортому[87] за десять процентов.

— Годится. А кто второй?

— Второй будет Ванька Перекрестов. Это который от Челдона отлучился и тем спасся, — пояснил кабатчик.

— Вы, Нил Калиныч, видать, с дуба съехали! Если он один из всех спасся, стало быть, он-то полицию и навел. И вы мне теперь этого капорника[88] во фреи сватаете? Спасибо. Оставьте такое добро себе.

— Ванька не капорник, мы проверяли, — вступился за кабатчика «иван». — Ему щаска[89], что живой остался. Сидит нынче на хазе и лопает без просыпу. Никак в себя не придет.