Женский приговор

Это нельзя понять, пока по твоей вине не умрет первый человек, а тогда уж чувство вины не позволит тебе отступить.

Наташа промолчала. Альберт Владимирович так и сидел на полу, подтянув колени к подбородку. И тогда она решилась.

– Пироговские ряды, – сказала она.

Глущенко резко обернулся:

– Что?

– Пироговские ряды. Помните? Вы тогда еще не дали себя оперировать.

– Откуда ты знаешь? Наташа?

Альберт Владимирович рывком поднялся и включил свет. Наташа зажмурилась.

– Извини, но…

Она открыла глаза и натянула простыню на нижнюю часть лица:

– А так? Не стало яснее, откуда?

Он нахмурился и энергично потер лоб рукой:

– Нет, но это же невозможно.

– Может, и невозможно, только это я сидела с вами, когда вы отказывались оперироваться, пока не спасут других, и без конца орали «пироговские ряды». Зачем? Хотели поразить нас своей эрудицией напоследок?

Глущенко фыркнул.

– Кстати, – продолжала Наташа, – я тогда не знала, что это значит.

– А потом? – хрипло спросил Альберт Владимирович, снова опускаясь на пол возле ее изголовья.

Наташа потушила свет.

– Потом посмотрела в энциклопедии.

– Ты думала, что я умер?

– Ни секунды. Я в бога не верю, но молилась за вас.

– А я верю. И тоже молился за тебя. А почему ты сразу не сказала?

Наташа засмеялась, хотела, чтобы вышло язвительно, но помешала боль в затылке:

– Это сейчас был риторический вопрос?

Глущенко вздохнул:"

"– Да, извини. Я тебя шпынял знатно, но, черт, я и подумать не мог, что ты – моя сестричка! Когда давеча в маске увидел, то что-то шевельнулось, но я решил – просто глаза похожи, и все. Я ведь твое лицо тогда так и не видал.

– Так уж вышло. Сначала я ушла из школы в медучилище и каким-то непонятным образом закончила его с красным дипломом. Пришлось идти в институт. Папа сказал, нельзя, чтобы такая голова даром пропадала. Что ж, я пошла, до четвертого курса нормально проучилась, а потом началась какая-то фигня. Нашлись неравнодушные люди типа вас, очень озабоченные идеями социального неравенства. То ли мой папа кому-то диссертацию не засчитал, то ли еще что, но на меня прямо навалились, сначала по комсомольской линии, что я живу под крылышком сиятельного отца и ни черта не делаю, потом преподы подтянулись к этому движению.

– Наташ, но я плохого тебе не делал, клянусь. Только обзывался.

– Ну и они тоже. Только обзывались. Главное, знаете, что обидно?

– Что?

– Что они сначала полегоньку так прощупали почву. Запустили пробный шар, комсорга курса, несусветного идиота, чтобы он выступил на собрании. И затаились. Ждут.