А мы любили (СИ)

Джамиля, ругая себя и проклиная его, не смогла противостоять: как всегда всё с ним было так стремительно и остро, что на мгновение она забыла о возрасте и о том, что им скоро сто лет на двоих. Обняв его за плечи, она зажмурилась и впилась ногтями в его кожу.

— Ненавижу. Уходи, — отвечала, царапая его, сжимая в руках ткань синей футболки-поло. — Иди к ней. Спи с ней.

Даниал пропустил ее слова мимо ушей, прикусив, а затем зацеловав ее подбородок. Ее красота, чувственность и запах пленили его до одури. Да, мужчина зверел от того, что кто-то другой, а не он, трогал ее сегодня.

От того, что чужие руки сжимали эту талию, смотрели в эти глаза. Появилось сильное, навязчивое желание выбить из ее головы все воспоминания о другом. Даниал осыпал ее нежную, фарфоровую шею поцелуями, затем спустил лямки вниз вместе с бюстгальтером без бретелек. Коричневые вершинки призывно заострились, заставив его остановиться на несколько секунд. Он любовался.

— Не смей! Уходи! — учащенно дыша, приказала Джамиля, пытаясь убрать от себя его руки. Но как только Даниал склонился и вобрал в рот правый сосок, она прогнулась в пояснице и принялась царапать обивку дивана.

— Ммм… уходи! Уходи! Я не хочу!

Требовала она, сдерживая стон от того, что он кружил влажным языком вокруг ноющей горошинки, а вторую перекатывал большим и указательным пальцами, доводя до исступления.

Сладкое тепло горячим молоком разлилось там, где не должно было. Она ведь приказала себе не хотеть, но если разум кричал “нет”, тело с готовностью отзывалось на каждую новую, безрассудную ласку. Потому что тело и душа помнили этого уже чужого человека. Он ведь был первым и единственным, а память сердца, как известно, жестока и коварна.

Даниал дрожал от возбуждения. Желание огнедышащим драконом теснилось, изнывало, рвалось наружу. Здесь и сейчас, в его руках, маленькая Джамиля была настоящей, злой, страстной, плохой и до слепого обожания хорошей.

— Отпусти! Прекрати! Я не хочу тебя!

— Себе хотя бы не ври, — прошептал в полуоткрытые губы, скользнул ладонью вниз, задрал подол ее платья и накрыл пальцами треугольник, прикрытый тонкой тканью.

— Нет, — выдохнула она и прикусила щеку, когда он дотронулся до самого запретного и с треском разорвал единственный барьер двумя руками.

Она попыталась свести бедра, но он силой развел их в сторону. Щеки заалели и жар прокатился по всему телу, когда теплой подушечкой он настойчиво надавил на чувствительные узелок внизу.

— Даниал, нет… Дааа….- всхлипнула она, с горечью осознавая, что сойдет с ума, если он уберет руку.

— Ты все равно моя. Люблю тебя, — нависнув над ней, шептал он и кружил, надавливал, ласкал грудь языком. А она извивалась под ним, выгибалась, мотала головой, словно в бреду.