Это снова ты

Дима ерзает в кресле, передергивает плечами и морщит губы, словно то, что я сказала, никак в нем не уместится. Он опустошает свой стакан, колотый лед постукивает по стеклянным стенкам.

– Да-а-а, хорошо звучит. Так чистенько, мягенько, – с задавленным презрением говорит Зимин. – Подожди и попробуй снова. Не руби с плеча. Дай себе время. Доверься миру, доверься жизни. Будь стойким, дисциплинированным. Не опускай руки. Все к лучшему, ты только верь. А хочешь прям сильно честно, Ксю? Вот вообще без прикрас, увиливаний и прочей фигни?"

"С трудом сглатываю. Дима больше не смотрит на меня, но я и без того вижу, как он в очередной раз меняется, как его оболочка трещит по швам, очерченным набухшими венами на шее и руках.

Страх охватывает тело, каждую клетку. Ступни холодеют, пальцы ног сводит. Не делаю ли я хуже? Не расшатываю ли сильнее эту неустойчивую башню? А вдруг мы заново ее не соберем?

– Только если ты сам хочешь мне об этом рассказать, – тихонько произношу я.

– Я пытался. Мно-о-ого раз. Смотрел на людей вокруг и думал: ну вот сейчас, и я так смогу. В школе старался нормально учиться, нашел друзей, начал играть в баскетбол.

Все как у всех. Да? Никаких отклонений. Я научился готовить, убирать двор и дом и почаще молчать, чтобы мама хоть иногда мне улыбалась, ведь после смерти отца поводов для веселья было немного. Я ходил в гости к вам, подсматривал, наблюдал, каково это, когда о тебе заботятся, любят, гордятся, и все надеялся, что меня ждет нечто подобное. – Зимин точно впадает в транс: голос размеренный, ровный, лишь изредка взволнованно подпрыгивает на редких фразах. – Рассчитывал, что скоро маме станет лучше, ведь я изо всех сил оберегал ее от просьб и расспросов. Ровно так, как и просили меня все эти тетки: бабушка, мамины подружки и еще кто-то, кто приходил к нам проверить, как мы поживаем после трагедии. Они говорили, что теперь я главный мужчина в доме, должен защищать мать и с пониманием относиться к ее состоянию. Но я ни хрена не понимал. Мне было тогда… Сколько? Лет девять-десять. Не знаю, не помню. Помню только, что мама часто злилась, если я делал что-то не так, много плакала, если задавал вопросы, и кричала, если звал ее по ночам, поэтому… я просто старался избегать подобных моментов.

С силой прижимаю костяшки пальцев к дрожащим губам, потому что сейчас вижу перед собой совсем другого Диму – того мальчишку, что раньше и правда частенько тусовался у нас дома, только теперь этот юный образ лишен искорки беззаботного веселья. Я знала, что отец Димы покончил с собой, но не догадывалась, что за обстановка была в его доме. Он никогда не упоминал об этом, не жаловался, вообще ничего не рассказывал. Воистину, чужая душа потемки.