Малышка (СИ)

Хоть хромой, хоть инвалид — Рэм останется моим мужем, и он точно не ударился головой настолько сильно, чтобы добровольно взвалить себе на шею обиженную. бегемотиху.

Она цепляется пальцами в столешницу и наклоняется ко мне через стол. Что за духи у нее? Морщусь и прикрываю рот ладонью.

— Я хочу гарантий — так ему и передай. Либо мы заключим договор, по которому я буду получать финансовое обеспечение на себя и ребенка с полным правом наследования, либо он никогда не увидит этого ребенка. Может быть сейчас это кажется глупостью, девочка, но через пару-тройку лет Рэм захочет большего, чем просто знать, что у него есть сын, от которого он отказался. И это понимание будет каждый день грызть его, отравлять любовь к вашим детям, если, конечно, они у вас будут, с учетом его состояния.

Мы смотрим друг на друга. Молча и напряженно, потому что нам не нужны слова, чтобы понять: это был самый настоящий грязный шантаж, расчетливый, выверенный и продуманный. И, конечно, она достаточно долго пробыла в отношениях с Рэмом, чтобы даже своим скудным умишком понять, что он не бесчувственная сволочь и не откажется от ребенка, даже если сейчас мысль об отцовстве ему претит.

— Это все? — сухо спрашиваю я. Пусть думает, что я начала паниковать — мне это на руку.

— Это мое предложение, деточка. Единственное, на которое я согласна.

Я молча встаю из-за стола, кладу в карман телефон и иду к двери.

Она свой ход сделала. Теперь дело за мной.

Глава тридцать седьмая: Рэм

Я ненавижу костыли, ей-богу. Позорнее приспособления и придумать было нельзя, но уж лучше эти подпорки, чем инвалидное кресло, хоть отец и мачеха не прекращают попыток меня в него усадить. Как будто я конченный калека и после аварии вся моя жизнь должна определяться двумя чертовыми колесами. Пройдет несколько недель, гипс снимут — и я снова буду в полном порядке. Доктор не устает говорить, что я родился в рубашке, потому что после такой аварии мало кто вообще остается жив. А я даже в кому не впал, хоть башку мне протаранило — будь здоров. На самом деле у меня есть лишь одно объяснение случившемуся и, честно говоря, оно настолько сопливое, что до встречи с Бон-Бон я бы сам от такого брезгливо поморщился. А сейчас уверен, что меня спасла любовь к этой обезбашенной девчонке. Помню, что в последний миг перед тем, как в нас влетел чертов КАМАЗ, успел подумать, что не могу, не имею морального права оставить ее одну. Да я бы на том свете весь извелся, глядя на то, как она плачет. А ведь она бы очень долго плакала — чувствую это сердцем.

Прогулка по палате обычно та еще пытка: сцепляю зубы и хожу из угла в угол, по шагу за раз. Чувствовать себя таким беспомощным — отстой, но учитывая мое дьявольское везения, грех жаловаться.