Сказания Меекханского пограничья. Книги 1-5

Что-то происходило: с ней, с воздухом, с жердями, на которых она висела. Дерево вибрировало, гнулось и пульсировало.

Бред – у нее как раз сохранялось достаточно сознания, чтобы понять: она бредит.

Полчаса назад поблизости проезжала группка всадников. Кони при виде треножника принялись идти, не желали ехать, потому ее обошли по широкой дуге, казалось, что у одного переброшенного через седло трупа – лицо ее мучителя. Было непросто распознать, потому что удар каким-то тяжелым оружием размозжил ему голову, но она откуда-то знала, что это – он. И не чувствовала ничего: ни радости, ни облегчения, ни мстительного удовлетворения.

Был он мертв, а мертвые окрест нынче представляли собой привычное зрелище.

И тогда Кей’ла поняла, что ночью ее братец все же возвращался, поскольку теперь оба ее стража были прислонены к жердям – словно дремали. Вернулся, прислонил их к треножнику и снова ушел.

Она прикрыла глаза, чтобы не заплакать.

Трусы умирают в одиночестве.

Зато боевой лагерь Дару Кредо взорвался боевыми криками и отчаянными причитаниями.

Война – мать двух песен.

И только среди сахрендеев царила тишина.

Эти убийцы вот уже какое-то время сражались, атаковали фургоны, поджигали их, штурмовали, захватывали или бывали отбиты, но не кричали радостно и не жаловались равнодушному небу. Шли в бой, а потом возвращались, частично на своих двоих, частично – поддерживаемые товарищами, после чего их замещали другие отряды. Мертвый Цветок – это тесно стоящий лагерь, нет никакого смысла бросать на него целую армию. Кроме того, большую часть работы делал огонь, и сомнительно, чтобы в битве они потеряли больше пяти сотен человек.

Воспоминание о том, как сильно она желала увидеть их шатры поваленными несущимися колесницами, а самих их – в плаче и вое бегущими в сторону реки, казалось Кей’ле нынче неисполнимой мечтой. Этого никогда не могло случиться – колесницы и фургоны против конницы. Но даже сейчас, когда все от горделивых мечтаний до высокомерных планов оказалось просто смешным, ее родичи даже не думали о том, чтобы сесть на лошадей! Что с того, что они не умели, – Дер’эко тоже не умел, а поехал!.. Дерево завибрировало сильнее, будто один из мертвых стражников принялся беззвучно хохотать.

Дураки! Дураки! Дураки!

Она бы удивилась этой своей вспышке, если бы имела силы удивляться. Словно в тот миг, когда Кей’ла утратила связь с собственным телом, что-то раскрылось в ней – некая бездна, откуда вглядывались в нее голодные глаза ужасающих тварей, а их чувства мешались с ее собственными в ее голове.

Кей’ла открыла глаза, когда ветер бросил ей в лицо вязкий запах сожженного дерева и кожи, приправленный тошнотворной вонью обуглившегося мяса и горелых волос.