Сказания Меекханского пограничья. Книги 1-5

"

"Лагерь Нев’харр уничтожался спокойно и методично, словно был это не бой, а спланированная страда. Жереберы беспрестанно метали в него чары – на этот раз с дальнего, более безопасного расстояния и под прикрытием сильных отрядов конницы. И что с того, что кое-где колдуны Фургонщиков им сопротивлялись? Она видела землю, тронутую заклинанием: как та вспучивается и ослабляет чары се-кохландийского шамана, видела группки призрачных созданий, будто духов, рожденных из самого дыхания Владычицы Льда, которые бросались и сталкивались с волнами жара. Колдунов было мало, они могли сдержать лишь каждую четвертую или пятую магическую атаку.

Тем более что жереберы чувствовали себя все смелее.

Где-то за полмили от нее остановился один из них. Примерно с сотню всадников окружали маленького мужчину в серых одеждах, что неловко сидел на гнедом коньке. Человек тот сделал несколько жестов, воздух вокруг него заволновался, а потом понесся вперед, укладывая волной жара высохшие травы. Черная полоса с тлеющими краями мчалась в сторону повозок, постепенно расширяясь; ударила в деревянные борта, которые мгновенно задымились и потемнели.

Конь колдуна стоял, окаменев, даже не вздрогнул, когда тот легко соскочил на землю и подбежал к другому жеребчику. И только тогда конь завалился вперед, на ноздри, живот его вспух, словно мех, наполненный воздухом, шкура задымилась, он пытался заржать, но жалоба его потонула в вылетающей изо рта волне черной крови. Один из всадников набросил аркан на заднюю ногу несчастного животного и потянул его, все еще подрагивающего, к лагерю Дару Кредо.

У кочевников ничего не пропадало зря.

В один момент Кей’ла поняла, отчего ее сородичи так ненавидят жереберов. Будь у нее свободны руки, имей она лук или арбалет, хотя бы нож!..

Эмоции были дикими, будто не ее, – они ломали ее равнодушие, Кей’ла в бессильной ярости протянула руку к удаляющемуся отряду, не чувствуя боли разрываемого тела, и закричала.

Это был безумный вой, орала она не своим голосом – голосом тысяч людей, мужчин и женщин; деревянные жерди треножника пульсировали в ритме ее крика, рождая лица, все новые и новые, накладывающиеся одно на другое; глаза уходили на губы, губы закрывались и вспухали носами, которые вдруг посверкивали гладкими зеницами.

Вытянутые вперед ладони тоже начали вспухать, пальцы почернели, из-под ногтей полилась кровь.

Ничего не случилось.

Жеребер не вспыхнул огнем, не взорвался дождем крови и костей – даже не оглянулся. Голос ее утонул в шуме битвы, сделался лишь еще одним аккордом военной песни, наполняющей окрестности.

Она опустила руки, боль вернулась, ухватила ее когтями, рванула.