Тот самый

Отчетливо я помнил только одно: от него всегда пахло сырой землей и травой.

«Он, он, он», – мы с Алисой перебивали друг друга, пытаясь доказать, кто ему на самом деле дороже.

– Он научил меня рисовать! – кричала Алиса, прыгая на матрасе и поднимая пыль. Под ее ногами скрипели пружины.

– Он научил меня кататься на скейтборде, – спокойно отвечал я.

– Он дал мне порулить в машине! Мы ехали прямо в городе…

– Он показал мне чердак с книгами.

Унылый сад, подпитанный любовью и правильным уходом, ожил.

Пока наши дни начинались и заканчивались спорами, чей отец он был больше, у мамы вырос живот.

Он рос, рос и рос, и вскоре у нас появился младший брат. Мы так и не узнали его имени. Толком не познакомились с ним. Кто-то провел его в эту жизнь, наполнил легкие воздухом и выдернул из темноты, чтобы вновь погрузить в черную бездну."

"Через несколько дней после того, как мама вернулась из больницы с сияющими глазами и крошечным свертком на руках, наш брат навсегда уснул. Мама уложила его спать, а через час обнаружила безжизненное холодное тело, завернутое в пеленку. «Синдром внезапной смерти», – объяснила она нам после долгого разговора с врачом.

Сияющие глаза стали блеклыми, как мутные бутылочные осколки.

«Чтобы что-то получить, нужно сначала отдать», – любила повторять мама, только этот закон не работал в нашей семье. Мы отдавали, отдавали и отдавали…

Я прочел в энциклопедии, что младенцы далеко не сразу начинают видеть так, как взрослые. Первые недели жизни мир для них состоит из цветных размытых пятен. В тот день я заперся у себя в комнате и не выходил до ночи: мне не давала покоя мысль, что наш маленький брат ушел, так ни разу и не увидев лица тех, кто любил его задолго до появления на свет.

Он родился в одиночестве и исчез в одиночестве. Это казалось мне несправедливым.

Мама настояла на том, чтобы его похоронили в безымянной могиле на городском кладбище. Маленькая могильная плита терялась среди других гранитных камней. Наверняка по документам моего брата как-то звали, но для нас с Алисой он остался смутным воспоминаем без имени. Может, маме было легче пережить потерю, обезличив ее. У надгробной плиты лежали несколько тюльпанов и белые пинетки, связанные мамой во время беременности.

После похорон никто больше не говорил о том, что случилось.

Мы зажили так, как раньше, пряча чувства под замком, и доставали их только изредка, думая, что никто не видит. День ото дня мама плакала, пока ее душа, став бесцветной, окончательно не высохла. Я скользил невидимой тенью по коридорам, боясь наткнуться на чужие обнаженные чувства. Незаметно для всех наш дом превратился в алтарь скорби.

Тайком я приходил на могилу, садился на скамейку и воображал, как мог бы научить младшего брата читать. Я показал бы ему все, что знаю.