\

Возле четвертой камеры Дипольд все же задержался. Здесь не кричали, не умоляли, не угрожали. Молчали здесь. Все. Словно сговорившись. И не пятились, не шарахались от двери. Так, может, хоть здесь понимают? Ждут? Свободы?

Пфальцграф остановился. Снова сунул отмычку в замок.

И…

Да, они ждали. Но не свободы – иного!

…и едва успел отскочить от целого леса костлявых, жилистых, изъязвленных рук, стремительно выросшего ему навстречу.

Это не одна рука Сипатого и не две руки Мартина, с которыми можно побороться, которые можно стряхнуть. Это – скопище пальцев-крюков, готовых вцепиться, изодрать, растерзать смельчака, посягнувшего на незыблемые устои темничной жизни, соблазняющего недоступной свободой других, кидающего своим непозволительно дерзким поступком тень на прочих добросовестных и покорных обитателей подземного загона для человеческого стада.

Нет, самого Дипольда руки не поймали. У пфальцграфа хватило сноровки вовремя отпрянуть, ускользнуть. Зато грязные пальцы дотянулись до застрявшей в скважине отмычки. Дернули. Изогнули. Сломали. Прямо там, в замке. Там же и оставили. Закрыли, замуровали себя. Надежно. Чтоб нельзя было открыть. Выпустить чтоб нельзя было.

Проклятье!

В ярости, в негодовании, в бешенстве, в исступлении, в бессилии постичь ТАКОЕ, Дипольд с маху ударил цепью своих кандалов по тянущимся меж прутьев рукам. По скрюченным пальцам. По лицам, прильнувшим к решетке. По головам. По клетке. Несколько раз ударил. Сколько – не считал.

Сколько успел.

Звяк. Звяк. Звяк.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Хр-р. Хр-р. Хр-р.

– А-а-а!

– У-у-у!

Звон металла о металл. Смачные звуки ударов тяжелой цепи о человеческую плоть. Хруст ломающихся костей, дикие крики покалеченных. Под вопли эти руки мигом врастали обратно, в клетку. Были среди них побитые, подранные железом, пораненные. Были изломанные, обвисшие под неестественным углом. С торчащими из разорванной кожи твердыми костяными обломками.

«Скоро тут появятся новые трупы», – подумал Дипольд.

В самом деле – появятся, как только он уйдет. Как только отойдет от клетки. Потому что слабым и изувеченным здесь долго не жить. Потому что никто так и не захотел покинуть свою клетку. Никто не пожелал менять звериные узилищные правила и печальный ход вещей.

Больше пфальцграф к запертым клеткам не приближался. Слишком рискованно. Ибо тупое перепуганное быдло иногда, от великого страха, способно стать безжалостнее любого хищника. Раз уж ему суждено совершить побег в одиночку, да будет так. И пусть все эти трусливые, покорные и опасные в слепой покорности бараны остаются на бойне, пусть слепо ждут своей очереди, а когда очередь наступит – пускай идут под нож Лебиуса. Поодиночке. И целыми клетками, нанизанные на общую цепь. Раз сами выбрали нож магиера – пусть.