\

Не вмурованы в кладку, в заполненные раствором швы или пустоты, а именно погружены в глыбы и плиты – цельные, не разбитые, не потрескавшиеся даже…

«Как у тех двоих, при насосе, – промелькнуло в голове Дипольда. – Их ноги тоже будто залиты металлом, а руки словно к металлу приварены».

Так раскаленная стальная игла входит в олово и застывает в нем. Но человек – это же не игла! Все магия, проклятая темная магия! Самый отвратительнейший ее вариант. Если Лебиус способен вживлять звенья цепи в человеческую плоть (перед глазами Дипольда возник образ Мартина) или вогнать податливую плоть в металл («как у тех двоих, при насосе…»), что стоит ему облечь человека в камень? Или в любую другую оправу по своему усмотрению.

Дипольд в ужасе смотрел на Герду. На ее руки, на ноги.

«Как у тех двоих, при насосе… – все билось и билось в голове. – Как у тех двоих…»

Но те двое были мертвы. Скорее всего. Умерщвлены и разупокоены вновь.

Герда же все еще была жива.

И в том – особое мучение.

Прежняя Герда-Без-Изъяна теперь стала Гердой без одежды. Растянутая между каменной стеной и полом, она висела-стояла голая, жалкая, беззащитная…

Ничего, совершенно ничего из платья на ней сейчас не было.

…обреченная…

Было другое.

…изувеченная…

Была дыра в гортани. Голосовые связки – вырваны или вырезаны. Ни говорить, ни кричать Герда уже не может. И не сможет. Никогда. Только хрипеть.

…хуже, чем обесчещенная…

Был вскрытый живот. Низ живота, если уж совсем точно. Разверстое, вывороченное наизнанку женское естество. И вот в него-то и вот туда-то, в естество это, в кишки, в потроха, в открытое чрево, во взрезанные жилы и рваные мышцы входят пучки трубок. От насоса с двумя рычагами.

Вверх-вниз. Вверх-вниз…

И от стиснутого цепями сгустка плоти и металла на обитом железными листами столе.

А по трубкам тем под чудовищным напором гонится неведомое содержимое – красное, и черное, и желтое, и зеленое, и прочих цветов и оттенков. И входит внутрь. И выходит. И пульсирует. И перетекает. Туда-сюда. И обратно. И снова.

И две человеческие фигуры без ног и с руками-рычагами, не останавливаясь ни на секунду, добросовестно качают насос. Толкают сей непрерывный поток.

«Уф-ф-фь-ю-и-кщх-х-х-дзянь!»

«Уф-ф-фь-ю-и-кщх-х-х-дзянь!»

И самое ужасное то, что Герда действительно еще жива. Дипольд это видел, знал, чувствовал. Да, жива, вне всякого сомнения! Вопреки всему. Всему тому, что из нее здесь сделали. А что? Сделали?

Вот этого Дипольд не знал. И, собственно, знать не хотел. Сейчас он хотел…

– Прекратить! – проревел пфальцграф.

Но те двое, у насоса, его по-прежнему не слушали. Не слышали. И не видели. Его для тех двоих словно бы и не существовало вовсе.

«Уф-ф-фь-ю-и-кщх-х-х-дзянь!»"

"Что ж, значит, и для него сейчас не станет этих двоих.