\

И гейнский пфальцграф Дипольд Славный понял наконец, почему Альфред Чернокнижник подпустил его так близко к своему логову. Да потому что именно здесь, на открытых подступах к замку, где все вражеская армия как на ладони, уничтожить ее было проще, чем где-либо еще.

Всего-то и нужно было змеиному графу: дождаться, когда растянутые на марше колонны разногербовых ратей соберутся воедино, когда подойдут обозы, когда самонадеянный неприятель разобьет в тесном распадке кучный лагерь, когда выдвинет к крепости передовой отряд и потащит наверх артиллерию. Дождаться — и накрыть из своих дальнобойных бомбард все… всех. Разом…

Оберландцы не тянули в горы свои орудия, не устраивали засады и не тревожили неприятеля внезапными наскоками. К чему понапрасну тратить силы и время, если упрямый противник сам придет куда нужно?

Пришел.

Подставился.

Сам.

ГЛАВА 18

Из густой пелены огня, дыма и пара, в какой-то момент целиком заслонившей от взора Дипольда и лагерь, и остландскую конницу, вдруг вырвался одинокий всадник. Нет, он не бежал с поля боя. Наоборот — гнал коня к златокрылому грифону, колыхавшемуся над головой пфальцграфа.

Дымящиеся ошметки плаща бились на ветру, словно подпаленные крылья. Обезумевший жеребец несся, казалось, не чуя земли под копытами. Немалое расстояние от лагеря всадник преодолел с невероятной скоростью, хотя скакать приходилось все время в гору.

Прискакал. Ужаснул.

Одним лишь своим видом.

Еще не открывая рта.

Дипольд так и не понял, кто это был. Так и не признал. Трудно было. Невозможно было. Гербовая котта сгорела почти полностью — как и плащ. Болтающийся у седла щит — обуглен и прожжен в нескольких местах, да так, что никаких геральдических знаков уже не различить на сплошь черном фоне. Ну а лицо… Многих своих рыцарей пфальцграф знал в лицо, но этот…

Опаленное, все в копоти, гари и ожогах под не поднятым даже — снесенным начисто — забралом, лицо это мало напоминало лицо благородного рыцаря, каковым, несомненно, являлся наездник. Скорее уж, лицо какого-нибудь углежога. Или кузнечного подмастерья. Причем неопытного. Мордой влезшего сдуру в печь или горн.

«А еще похоже на лицо Мартина-мастера, — пронеслась в голове неожиданная мысль — Того самого. Вареного».

А доспехи-то! Господи, доспехи!.. Некогда прочные пластинчатые латы — а ныне дымящиеся, дырявые, словно изъязвленная плоть сифилитика, словно трухлявый, проточенный червями пень.

В больших дырах на наплечнике и набрюшнике темнело что-то цвета горелого мяса. За спиной дотлевали остатки плаща. На шлеме чернел огрызок сгоревшего султана.

Перепуганный конь нервно прядал ушами, тяжко вздымал бока, переступал с ноги на ногу, заметно прихрамывая на заднюю правую — окровавленную, разодранную чуть ли не до кости.