\

"

"— Ну… за что… — помялся горожанин и наконец решился: — За то, что ворвался в город наскоком, аки разбойник. За то, что обезглавил старейшего члена городского совета. За то, что силой и страхом взял, что хотел. За то, что увел из Нидербурга почти весь гарнизон. За то, что оставил город без бомбард. За то, что выгреб подчистую арсеналы, закрома и городскую казну в придачу.

— Что еще? — холодно и бесстрастно, как и подобает святым отцам, доискивающимся истины, спросил инквизитор.

Видимо, буря улеглась. Так посчитал нидербуржец. И кожевника понесло…

— Еще говорят, что лиходей он, каких поискать. Что взбалмошный и неумный этот курфюрстов сынок, коему все сходит с рук. Что военачальник из пфальцграфа никудышный, коли повел гейнец в Верхние Земли великое войско и сгинул бесследно со всей своей ратью, открыв дорожку оберландцам.

— Еще? — потребовал церковник.

Если бы нидербуржец не держал в тот момент вожжи и не смотрел во все глаза на колдобистую дорогу, где нынче немудрено потерять колесо, то непременно заметил бы несвойственный инквизиторам жест. Правая рука попутчика, будто бы по старой привычке, потянулась к левому бедру. Святой отец словно намеревался вырвать из несуществующих ножен несуществующий меч. А ведь каждому известно: окольчуженные каратели инквизиции никакого иного оружия, кроме удавок и свинцовых кистеней, не признают и не носят. Не положено, потому как, божьим людям проливать человеческую кровь. Даже греховную кровь еретиков.

— Ну что еще, святой отец… Говорят, что оберландский маркграф и гейнский пфальцграф — одного поля ягоды, что друг друга стоят и что оба одинаково повинны в бедах, которые обрушились нынче на Нидербург. Оно ведь как вышло: не отправился бы Дипольд в свой поход, не разворошил бы змеиного гнезда, так, глядишь, и войска Чернокнижника не объявились бы в наших краях. А коли неймется гейнцу этому сложить в горах Оберландмарки свою и чужие головы, так хоть бы не лишал город возможности обороняться. Ан нет, обезоружил Нидербург — и выкручивайся теперь, как хочешь. Из-за пфальцграфа нам остается либо бежать, либо надеяться на милость Альфреда Оберландского.

Кожевник умолк было, но тут же добавил:

— Ну и молиться, конечно, денно и нощно.

— Людям свойственно искать на стороне виновных в своих несчастьях, сын мой, — глухо произнес инквизитор. — Но великий грех винить того, кто искренне жаждал принести вам избавление от вечного страха перед Оберландмаркой и намеревался предать огню и мечу богопротивное логово чернокнижия…

Наставление карателя прозвучало зловеще и пугающе. Нидербуржец, позабыв о лошадях и разбитой дороге, вновь повернулся к спутнику.