\

И по мере того, как приближалось оберландское знамя, перепуганная толпа волновалась все больше.

Что-то должно было произойти. Скоро. Сейчас.

Дипольд вдруг понял, что на переполненное торжище никого больше не впихивают. Видимо, оберландцы уже согнали всех, кого смогли. Кого нашли. Или кого сочли нужным.

«Хр-р-р-у-у-ухр-р-р-у-у-у!» — протяжный звук боевого рога неожиданно накрыл площадь. Нидербуржцы вздрогнули, готовясь к худшему. Но нет, это был не сигнал ко всеобщему избиению. Оберландские солдаты и големы не заносят оружия, не рубят, не колют…

Дипольд присмотрелся. Ага, вон там… вон тот… Вот откуда идет звук.

«Хр-р-р-у-у-ухр-р-р-у-у-у!» — повторно загудел, надувая щеки, сигнальщик из свиты маркграфа.

И опять, в третий раз.

«Хр-р-р-у-у-ухр-р-р-у-у-у!» — изверглось из изогнутого рога, навешенного на плечо дудца в пестрых парадных одеждах.

Тройной призыв возымел жутковатое действие. Когда гулкое эхо «У-у-у! У-у-у! У-у-у!» укатилось наконец куда-то за городские стены, набитая народом площадь замерла. Стихли крики и гомон. Люди оцепенели. Над многоглавым людским морем нависла неестественная тишина, сродни могильной.

Невероятно! Молчали даже те, кого только что давили и затаптывали насмерть. Наверное, оттого, что никто больше никого не давил и не топтал. Нидербуржцы стояли недвижимо, будто прислоненные друг к другу статуи. Но дети-то. Напуганные, неразумные, полузадушенные — они-то ведь должны кричать!

Не кричали. Уже…

Дипольд увидел в плотной толпе молодую женщину. Платье — разорвано, волосы — растрепанны, в руках — младенец. Мать в ужасе таращила обезумевшие глаза на оберландскую серебряную змею и правой ладонью крепко зажимала дитяти рот. Ладонь была большая, детское личико — маленькое. И синее. Со ртом вместе женщина закрывала ребенку нос.

Младенец не шевелился. В материнских объятиях лежал маленький трупик — неживое дитя, теми же объятиями и задавленное. Перепуганная горожанка ничего не замечала.

ГЛАВА 28

— Тихо! — звонкий голос оберландского глашатая резанул воздух. — Тихо, презренные жители Нидербурга! Его светлость маркграф Альфред Оберландский будет говорить с вами!

Его светлость чуть тронул коня. Неторопливо выехал вперед. Осмотрел площадь. Широко улыбнулся, продемонстрировав два ряда белых ровных зубов. Указал рукой на пустое пространство перед собой. Распорядился лаконично:

— Мастеровые — сюда. По одному.

Толпа не шелохнулась. Согнанные на торжище нидербуржцы, казалось, вовсе перестали дышать.

Улыбка Альфреда стала шире:

— Чего застыли, тупицы? Мастеровых не трону. Мастеровые мне нужны.

Толпа зашевелилась, отозвалась недоверчивым шепотом. Люди переговаривались вполголоса, однако выходить к Чернокнижнику никто пока не спешил.