\

— Не любую, ваша светлость, — после некоторого замешательства все же возразил Лебиус. — Не ту, в которой заперт Дипольд. Такие реторты не разбиваются. Они попросту не способны разбиться. Их стенки укрепляет не вульгарная алхимия и даже не высшая магия, а природа и сущность пленника, заключенного внутри. Все дело в том, что он сам выступает в качестве сосоздателя… сотворца своего собственного узилища. Сторонняя же магия всего лишь придает наиболее подходящую для тех или иных целей форму и улучшает свойства уже имеющегося в наличии незримого сосуда. Делает его просторным или тесным, прямым или изогнутым, прозрачным или непроглядным. Дорабатывает, доводит, так сказать, до идеала, до вершин совершенства. Но все же магия здесь вторична.

— А первоначально, выходит, человек запирает себя сам? — недоверчиво спросил маркграф."

"— Это довольно обычное явление, ваша светлость, — пожал плечами Лебиус. — Человек, если он слеп и глух, имея здоровые глаза и уши, склонен закупоривать себя в сосудах, выплавленных из алчности и похоти, власто- и честолюбия, уныния, страха и великого множества прочих ингредиентов, смешанных друг с другом в самых различных пропорциях. Вы даже не представляете, сколько людей проживают весь свой век в невидимых ретортах, созданных своими неосознанными стараниями, без какой-либо магической помощи извне. Их воззрения и суждения ограниченны. Их поступки предсказуемы. Их жизнь течет в узком русле, проложенном по простому кругу либо по сложной, но замкнутой спирали, течет, не отклоняясь от заданного направления ни на дюйм, не выбиваясь ни вправо, ни влево, ни воспаряя вверх, ни низвергаясь вниз. И взломать стенки собственной колбы им зачастую труднее, чем перевернуть мир за ее пределами. Такими людьми очень легко управлять. Их удобно использовать в своих интересах. И для этого вовсе не обязательно быть опытным магиером.

— Ты говоришь загадками, колдун, но, кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду…

Слова Альфреда были обращены к Лебиусу, однако змеиный граф, не отрываясь, смотрел на стол, где в вязкой рубиновой луже, среди блестящих осколков — крупных и острых — билось, как рыба на раскаленной сковороде, мокрое существо, высвобожденное из магиерской реторты. Существо пронзительно пищало, загребая тонкими, но сильными ручонками кровавые сгустки и стеклянную россыпь, судорожно суча кривыми ножками, размазывая и разбрызгивая темную жижу.

Гомункулус оказался еще более миниатюрным созданием, чем представлялось, пока он плавал в кровавой ванне за толстым стеклом. Его реальные размеры едва-едва превышали длину и ширину человеческой ладони. Однако лютой ненависти в этой твари хватило бы на десяток свирепых ландскнехтов. Яростный писк постепенно стихал, сменяясь хрипом и бульканьем.