Час бультерьера

Маджнун никак не мог ухватить какую-то важную мысль, какую-то догадку, застрявшую у него в подсознании.

Рослый вернулся в коридор, в блеклое пятно света напротив дверей к лестнице. Развел руками, мол, докуда хватило глаз – никого. Коренастый, держа пистолет обеими руками, готовый к стрельбе, толкнул стволом приоткрытую дверь в священные покои имама. Дверь, скрипя, отворилась, и коренастый, заметив что-то или кого-то, нажал на спуск.

Вместо того чтобы выстрелить, пистолет превратился в огненный шар. Вновь шибануло по ушам, забивая их ватой. Маджнуну повезло вовремя закрыть глаза, спасая сетчатку от ослепительной вспышки. Маджнун судорожно сморгнул раз, другой и увидел коренастого брата с лицом – кровавым месивом, с двумя обуглившимися головешками на месте рук.

Патрон! Противники подменили, заменили патрон в обойме «стечкина» на нечто взрывающееся от удара бойка по капсулю! КАКОЕ ВОСХИТИТЕЛЬНОЕ КОВАРСТВО! Восторгаясь коварством противника, маджнун истерично расхохотался. Ох, напрасно некоторые лингвисты переводят слово «маджнун» как «безумец». Хотя буквоеды и правы отчасти – обычному человеку и правда трудно понять «одержимого силой», который порою действительно становится похож на сумасшедшего.

Маджнун расхохотался, словно безумец, и догадка, до того щекотавшая его подсознание, вдруг оформилась в четко сформулированную, здравую мысль: болты, выпущенные из арбалета, вошли в тело часового почти под идеально прямым углом, из чего следует, что арбалетчик стрелял, находясь практически напротив цели!

Дверь напротив покоев имама отворилась тихо и быстро, но маджнун уже осмыслил спасительную догадку, он уже ожидал этого и был готов к очередному сюрпризу противников.

За открывающейся с ветерком дверью напротив, в чуть более светлом, чем окружающий мрак, прямоугольнике дверного проема, угадываются расплывчатые контуры фигуры арбалетчика, и маджнун толкает труп-щит, отталкивает от себя мертвого Али, и стальной болт, пробив навылет рыжего жмурика, теряет скорость и падает, вяло стукнувшись о штукатурку стенки, согретую спиною маджнуна.

Толкая покойника навстречу сорвавшемуся с тетивы болту, маджнун согнул колени, пригнулся. Как только руки перестали чувствовать тяжесть мертвого тела, он прыгнул. Он умел прыгать не хуже мастеров спорта по спортивной гимнастике и даже лучше. Вряд ли спортсмен-гимнаст сумел бы крутануть сальто так же высоко и, разгруппировавшись после переворота в воздухе, столь же точно, так же сильно ударить обеими ногами стрелка из арбалета.