Песнь об Ахилле (ЛП)

Я даже перестал замечать уродливость смертей, ошметки костей, брызги мозга из разбитых голов, что я потом смывал со своих кожи и волос. Все, что я видел — его красота, поющие движения его членов, быстрое мелькание его ног.

Пришли, наконец, сумерки, и отпустили нас, изможденных и выхолощенных, назад к нашим шатрам, утаскивать туда раненых и убитых. Хороший день, сказали наши цари, похлопывая друг друга по плечам. Благоприятное начало. Завтра продолжим.

И мы продолжали и продолжали. День боя стал неделей, потом месяцем. Потом двумя.

Это была странная война.

Не было захватов земли, не забирали пленников. Все лишь ради чести, человек против человека. Со временем появился в этом определенный ритм — мы сражались благопристойные семь дней из десяти, остальное время уходило на пиры и похороны. Ни набегов, ни внезапных нападений. Вожди, сперва окрыленные надеждой на быструю победу, теперь склонялись в сторону долгой осады. Войска обеих сторон были почти равны силами, и проведенные на поле сражения дни не выявляли сильнейшего. Происходило это благодаря воинам со всех концов Анатолии, которые прибывали на помощь Трое, желая прославить свои имена. Не только в наших рядах были мужи, взыскующие славы.

Ахилл просто расцвел. Он шел на бой с легким сердцем, и сражаясь, он улыбался. Не убийства радовали его — он быстро понял, что один на один никто не может тягаться с ним. И даже двое, и трое. Он не находил удовольствия в такой резне, и вот так поодиночке от его рук погибала едва ли половина тех, кого он имел случай убить. Он стремился схватиться с целым ринувшимся ему навстречу отрядом. Там, среди двух десятков кружащихся вокруг него вражеских клинков, он мог по-настоящему сражаться.

Он сиял в лучах собственной славы, в своей силе, словно скаковой конь, которого долго сдерживали и наконец-то дали бежать вольно. С непостижимой красотой он сражался один против десяти, пятнадцати, двадцати пяти. Наконец-то делать то, что действительно умеешь.

Мне не пришлось часто ходить с ним в бой, как я того опасался. Чем на дольше это все затягивалось, тем менее требовалось поднимать всех до единого эллинского солдата.

Я не был царевичем, которого гнала жажда славы. Не был и солдатом, связанным обязательством, или героем, чьего воинского искусства не доставало войску. Я был изгнанником без всякого положения. И если Ахилл решал оставить меня в лагере, это было только его дело.

И я стал появляться на поле битвы пять дней из семи, потом три дня, а потом и вовсе раз в неделю. И то лишь тогда, когда о том просил меня Ахилл. Что случалось нечасто. В большинстве случаев он отправлялся один и сражался лишь за себя.