Песнь об Ахилле (ЛП)

Но иной раз он уставал от этого одиночества и просил меня присоединиться к нему, стянуть тело пропитанной кровью и потом кожей и вместе с ним лететь по телам павших. Быть свидетелем его чуда.

Иногда, когда я наблюдал за ним, я замечал позади него клочок пространства, куда не заходили ни свои, ни вражеские воины. Совсем рядом с Ахиллом; когда я смотрел на него, он становился светлее, светлее. И почти нехотя я улавливал очертания — женщина, бледная как смерть, ростом выше всех мужей, что кружились вокруг. Как бы ни разлетались вокруг брызги крови, ничто не пятнало ее бледно-серого одеяния.

Ее босые ноги, казалось, не касались земли. Она не помогала сыну, в том не было нужды. Лишь следила за ним, как и я сам — огромными темными глазами. Я не мог уловить выражения ее лица — было ли то удовольствие, или скорбь, или ни то, ни другое.

Кроме того раза, когда она обернулась и заметила меня. Ее лицо исказилось отвращением, губы раздвинулись, обнажая зубы. Она зашипела по змеиному и исчезла.

На поле битвы позади Ахилла мои ноги словно окрепли. Я стал различать сражающихся, видеть их по-настоящему, а не только в виде разлетающихся ошметков плоти или застывших безжизненных тел.

Из надежной гавани, какой была защита Ахилла, я даже рисковал делать вылазки вдоль линии боя, наблюдая за остальными царями. Ближе всех к нам был Агамемнон, «копьем искусный», всегда окруженный своими вооруженными микенцами. Из этого безопасного укрытия он отдавал приказы и метал копья. И в этом он впрямь был искусен — ему приходилось метать копья через головы двадцати человек.

Диомед, в отличие от своего военачальника, был бесстрашен. Он сражался как грубый дикий зверь, прядая вперед, оскалив зубы, внезапным броском, где быстрыми ударами не столько пронзал плоть, сколько рвал ее.

После он по-волчьи кидался на тело, срывал доспехи и золото и швырял в свою колесницу, прежде чем она трогалась с места.

У Одиссея был легкий щит, и он встречал своих врагов, словно разъяренный медведь, низко держа копье своей загорелой рукой. Блестящими глазами он следил за движением, напружа мускулы, ждал, кто и откуда метнет копье. Когда оно пролетало мимо, он устремлялся на метнувшего и бросался на него, словно рыбак, гарпунящий рыбу.

Его доспехи к концу дня битвы были всегда покрыты кровью.

Я также узнал многих из троянцев — к примеру, Париса, пускающего беспечные стрелы с мчащейся колесницы. Его лицо, даже под шлемом, было красиво жестокой красотой — черты изящны, как пальцы Ахилла. Низкие стенки колесницы дерзко открывали его узкие бедра, и алый плащ развевался за ним. Неудивительно, что он был любимцем Афродиты — он был так же тщеславен и пуст, как и она.

Издали, лишь мельком сквозь движущиеся ряды воинов я видел Гектора.