Краденое счастье

Старик встал:

– Я что-нибудь придумаю, Слава, чтобы тебе не переживать за детей. Буду попозже приезжать из школы, чтобы ты уже дома был, или вдруг Фриде служебное жилье от больницы дадут, я тогда в город уеду.

– Да прекрати! Тоже еще, Раскольников в действии. Все же Николай не старушка-процентщица был.

Лев Абрамович хлопнул его по плечу и пошел к себе.

Приехав на кафедру, Зиганшин попал в самый разгар собрания. Решив, что журналисты должны быть люди простые и наглые, он бесцеремонно вошел в ординаторскую, сел на диван и стал внимательно слушать, как Царьков разоряется о гнусности взяток.

«Так всегда, – подумал Зиганшин грустно, – самая лютая ханжа – это бывшая проститутка. А иногда и не бывшая».

Поводом для страстной речи Царькова послужила жалоба мамаши с сердцем настоящей спартанки. Она не уследила за ребенком на прогулке, тот упал с качелей и рассек бровь, мамаша схватила его в охапку и обратилась в приемное отделение, где доктор предложил наложить либо обычный шов бесплатно, либо косметический, но за деньги. Мать посчитала, что принцип дороже красоты родного сына, и помчалась по инстанциям.

Царьков так крыл незадачливого доктора, что Зиганшин огляделся: нет ли где поблизости виселицы с болтающимся на ней телом при табличке «Он нарушил клятву Гиппократа».

В довольно-таки цветистых выражениях завкафедрой расписывал, что взятка унижает и дающего и берущего и это тяжкое уголовное преступление. А еще если врачи будут брать за медицинские услуги себе в карман, учреждение захиреет, разорится, врачи окажутся на улице, сопьются и станут побираться по помойкам.

«Неплохой манипулятор, – лениво размышлял Зиганшин, – причем на всех уровнях.

Тонкий намек на бездарность сотрудников, мол, им даже пойти некуда, если больница разорится, между тем нормальный врач всегда найдет работу. Дальше – наглая ложь. Человек называет взяткой то, что ею не является, но говорит так убедительно, что вряд ли кто станет проверять. Сам-то Царьков прекрасно в курсе, что взятка, а что нет, и вся эта пропитанная гуманизмом тирада служит одной цели – чтобы пациенты заносили только ему, и никому другому. И, наконец, апеллирование к эмоциям, а не к здравому смыслу. В самом деле, чисто по-человечески все это выглядит очень волнующе. Окровавленный страдающий ребенок, взволнованная мать и хапуга-доктор, настроившийся срубить бабла на чужом несчастье. Но что поделать, если у него служба такая? Почему бороться с болезнью можно, а зарабатывать на этой борьбе нельзя?»

Царьков между тем забрал в грудь побольше воздуха, чтобы продолжить панегирик врачебному долгу. Зиганшин решил, что не в состоянии дальше терпеть этот понос милосердия, и поднялся с места."

"– Простите, у меня вопрос, – веско сказал он.