Женский приговор

Каша полезнее, зато крупа не испортится, а батон тоскует в хлебнице уже три дня, того и гляди пропадет.

Наташа достала булку и постучала по столу. Даже сахарная пудра не осыпалась, ну ничего, размочим в чае и сожрем. Интересно, зачем она сохнет по Глущенко, как этот батон, раз совершенно не любит домашнюю работу, причем с детства. Что она может дать Альберту Владимировичу, если он вдруг скажет: «Наташа, я тебя люблю и хочу на тебе жениться»? А вдруг она потому и влюбилась заведомо безнадежно, что боится всякой семейной рутины? Мечтать и страдать-то проще, чем вести дом! И перспектива завести детей тоже не сильно вдохновляет, если найти смелость признаться в этом хотя бы самой себе.

Она налила себе огромную кружку чаю, положила на тарелку кое-как раскромсанный батон и отправилась в «гостиную». Когда папа устроил ей двухкомнатную кооперативную квартиру, он рассчитывал на то, что дочка выйдет замуж и родит ему внуков, а не станет сибаритствовать: там у нее гостиная, тут спальня, а на лоджии кабинет.

От мыслей о неоправдавшихся родительских надеждах Наташу отвлек телефонный звонок.

Она вздрогнула, чуть не расплескав чай, – вечерние звонки редко приносят хорошие новости.

– Наташа? Это Глущенко.

– Альберт Владимирович?

– Так точно.

Ноги подкосились, так что Наташа вынуждена была опуститься на полочку для обуви, возле которой стоял телефон.

– Я чего звоню-то, – сказал Глущенко и замялся. На заднем плане Наташа услышала детский хохот, такой радостный и заливистый, что улыбнулась.

– Так чего звоните-то?

– Хочу извиниться, что втравил тебя в дурное дело.

Когда я выдвигал твою кандидатуру в народные заседатели, думал, что вы там будете алкашей на пятнадцать суток сажать, не больше, а что тебе придется с моей подачи человека к смертной казни приговаривать, я даже предположить не мог.

– Откуда вы знаете?

– Сашенька рассказал.

Наташа поморщилась. Она отвезла Ярыгина домой после того, как ему стало плохо на операции, и по секрету поделилась, чем приходится заниматься в суде. Что ж, видимо, от наставника у Саши секретов нет, даже чужих.

– Представляю, как тебе трудно, поэтому прости. Я бы не смог так – решать, жить человеку или умирать.

– Альберт Владимирович, вы же хирург. Вы каждый день решаете, жить человеку или умирать.

– Да, но я всегда могу разделить свою ответственность с природой, – фыркнул Глущенко, – в общем, держись там. Спасибо, кстати, что Сашку отвезла, что-то он совсем расклеился.

– Не за что.

– А меня отвезешь в случае чего?

– Конечно, но лучше не болейте.

– Спасибо.

Помолчали.