Малышка (СИ)

— Оно же тебе никогда не нравилось, — посмеиваясь я, хоть после того, как пальцы мужа начали поглаживать внутренность моих бедер, это с каждой минутой все сложнее.

— Мне много чего сперва не нравилось, малышка. В особенности одна разбалованная девчонка в моей постели, которая не давала нормально спать.

Я позволяю себе окунуться в прошлое, вспомнить те дни, когда была уверена, что этот мужчина — самый невыносимый, больной эгоист и грубиян на свете. И что сейчас? Он все тот же невыносимый эгоист и грубиян, но, кажется, именно за это я в него и влюбилась.

Я поднимаю руки, поглаживаю кончиками пальцев дневную щетину на подбородке мужа. Невыносимо хочется потереться о нее щекой, насладиться этой брутальной шероховатостью. Но в голове почему-то снова и снова мелькают и та авария, и образ Рэма с окровавленным виском. И в груди щемит: до боли, до надрыва.

— Что такое, Бон-Бон? — обеспокоенно спрашивает Цербер.

— Я бы не смогла жить без тебя, — говорят мои губы, хоть на самом деле говорит мое сердце. — Все говорят, что мужчинам нельзя говорить, что любишь их сильнее всего на свете, но ведь мы с тобой не совсем нормальный люди? — Дожидаюсь его утвердительного кивка и продолжаю. — Ты значишь для меня больше, чем все остальные люди на всем белом свете, Цербер. Я за тобой в огонь пойду, и по канату над пропастью, и на край света, и на Марс полечу. И не важно: сейчас, завтра или когда нам будет по сто лет. Видишь, я вся перед тобой. Какая есть. Совсем не идеальная, не милая и пушистая.

Муж сглатывает, и я тянусь, чтобы оставить невесомый поцелуй на его шее, ровно в том месте, где чуть-чуть выпирает край кадыка.

— Не нужна мне милая и пушистая, Бон-Бон. Надеюсь, ты останешься оторвой и на Марсе.

Для кого-то эти слова прозвучали бы грубо, а я готова попросить жизнь включать повтор раз сто. Ни разу не сомневалась, что мой Цербер никогда не оскорбит меня ванильными банальностями.

Когда Рэм стаскивает с меня футболку и видит, что под ней я совершенно голая, из его горла вырывается раскаленный вздох. Не знаю, смеяться мне от счастья, что делаю с ним все это, или рыдать, потому что муж, похоже, намерен измотать меня до состояния безвольной медузы, которая должна быть благодарна уже за то, что ей вообще разрешили существовать, а не превратили в паразита на восьми кубиках идеального пресса. И все же я стону, потому что Рэм, вместо того, чтобы перейти к решительным действиям, зарывается пальцами мне в волосы и начинает массировать голову, успокаивая и расслабляя. Не уверена, что меня надолго хватить терпеть эти эмоциональные качели: от накала высшей степени до полного релакса, словно в СПА-салоне.