Проклятие ульфхеднара

И вдруг невероятно горячая среди этого промозглого мрака ладонь легла на спину, подтолкнула, и широкая грудь Ингольва оказалась прямо перед глазами.

— Чтобы ни случилось, знай, что я не оставил тебя, — шепнул он в макушку.

Асвейг подняла к нему лицо: слабое золотое зарево освещало его радужку, перетекало вокруг зрачков. Обветренные губы всего на миг прижались к её, но так невыносимо жадно и неистово, что можно было задохнуться. Асвейг вцепилась пальцами в его рукава, жмурясь от жгущих веки слёз. Вспыхнула первая искра. Ингольв убрал руку и сделал полшага в сторону.

Занялась растопка нового большого костра. Маленький огонёк, пожирая дерево, быстро разросся, словно жиреющая на сочном лугу гусеница. А после распустился бабочкой, раскинул ослепительные оранжевые крылья и затрепетал на слабом ветру. И будто бы со всех вокруг спало короткое омертвение: люди радостно загомонили, засмеялись, радуясь рождению пламени. Озарились лики богов: суровые, строгие, понимающие. И стало на душе так хорошо, так бесконечно легко. Но не от ритуала. Асвейг коротко коснулась ещё горящих от поцелуя губ, повернулась, но Ингольва рядом уже не оказалось: и в следующий миг она уже снова очутился рядом с женой и Фадиром, важным гостем, которого приходилось уважить вниманием.

Шумно, беспрестанно галдя, гости снова расселись по лодкам, освещённым маленькими огоньками ламп. И поплыли эти светлячки по затянувшейся холодным туманом полосе тёмно-зеленой воды обратно к поместью. Там незамедлительно начался пир. Так много и сытно здесь не ели уже давно. Даже на прошлый Самайн, поговаривали, не случалось такого гуляния. Впрочем как и на Йоль и Сумарсдаг.

Асвейг, не слишком желая оставаться на пир — разве что ради уважения стараниям всех, кто готовил празднование — умостилась на скрипящей от неимоверного веса лавке между других женщин.

И так вышло, что почти напротив восседающей рядом с мужем Хельгой. Та заметно обозлилась, будто Ингольв нарочно её сюда усадил. И захотелось уйти немедля, да куда там: сдавили со всех сторон, локтем свободно не двинешь. Потому пришлось остаться.

Громко говорили между собой, перекрывая гвалт и брякание посуды, Фадир с Ингольвом. И могло показаться, что нет между ними никакой вражды: но тут уж ничего не попишешь.

Приходится терпеть, чтобы склоками богов не гневить. А потому беседа между ними шла о делах совсем неважных, хоть между делом конунг и обмолвился, что, коли так и дальше пойдёт, то придётся следующим летом в поход идти. Весть эта Ингольва хоть и задела, но тень по его лицу пронеслась так быстро, что никто, верно, и не заметил.

Асвейг долго прислушивалась к их речам, стараясь не смотреть на пышущую гневом хозяйку. Ещё не хватало, чтобы и она взъелась, как Мёрд.